Архив за месяц: Ноябрь 2015

Спецпроект «Мела» и «Живого Журнала»

видео
«Мел» принял участие в еженедельной видеоконференции «Живого журнала» на этот раз посвященной образованию. Объединение школ, введение Единого госэкзамена, а также многие другие вопросы главный редактор «Мела» Никита Белоголовцев и шеф-редактор кириллического сегмента ЖЖ Павел Пряников обсудили с одними из самых интересных школьных учителей. «Мел» приводит краткие выдержки беседы, а также полную видеозапись конференции.
В беседе участвовали: заслуженный учитель России, преподаватель магистратуры учителей словесности при ВШЭ Евгения Абелюк, учитель истории и обществознания Александр Гулин из Центра Образования № 1828 «Сабурово» и его коллега Андрей Чугунов из ГБОУ «Школа 1315».

Единый госэкзамен (ЕГЭ) — плохо или хорошо?

Павел Пряников: Первый вопрос, который я задам, волнует большинство преподавателей, а еще родителей и школьников: система ЕГЭ — в ней больше плюсов или минусов по сравнению с прошлыми системами тестирования знания учеников? Она принесла больше пользы или вреда?

Евгения Абелюк: Ученику не нужно учиться писать, чтобы найти какие-то слова для выражения своих же мыслей, — ему нужно научиться понять, что от него потребуют и в эту форму вписаться. Такой пример: более сильные дети сдают ЕГЭ по литературе хуже, чем троечники, которых на него натаскали. И это как раз показатель — мы можем потерять сильных детей.

Я не хочу сказать, что сочинение, которое было раньше — это хорошо. Совсем нет. Когда появились книжки вроде «500 лучших сочинений», оно уже никого не устраивало. Для чего нужно сочинение, если учителя не очень-то учат думать, писать, находить точные слова? Но, пусть раньше было не очень хорошо, книжки старшеклассники читали. Сейчас мы имеем ситуацию, когда одиннадцатикласснику, который уже зрелый думающий человек, последний год учиться неинтересно. Не обязательно отменять ЕГЭ. Экзамен может быть единым, но содержательно иным.

Андрей Чугунов: Система ЕГЭ затронула не только моих учеников, но и меня. В 2009 году я вместе со всеми выпускниками школ сдавал ЕГЭ в общей волне по всем предметам. То есть я сдавал русский, математику, историю и обществознание для поступления в ВУЗ. Как для выпускника, это было большее облегчение. Для меня не составило сложности подать документы в один ВУЗ и отправить их по почте.

Работая в школе, понимаешь, что система такая — мы просто должны натаскать на тест. Министерство образования пошло в правильном русле, начав убирать тестовые вопросы из ЕГЭ по гуманитарным предметам. Убирается система угадывания, когда можно поставить галочку и ответить правильно. Если знания ученика действительно есть — их можно проверить. Этот факт объективной проверки знаний идет системе в плюс. Но есть и минус, ведь невозможно проверить разный уровень подготовки. Мы спускаем на один регион один КИМ (контрольно-измерительные материалы — ЖЖЖ) и проверяем по нему абсолютно всех. Результат противоречивый.

Александр Гулин: У ЕГЭ было две задачи: автоматически оценивать качество подготовки школьника и участвовать в профессиональном развитии ученика для создания равных возможностей. На мой взгляд, ни с первой, ни со второй задачей ЕГЭ объективно не справился. Я готовлю к нему с 2009 года и могу проследить, что каждый год история и обществознание меняются — мы не можем сравнивать 2013 год, когда все КИМы утекли в сеть, и 2014 год, когда не только ни одного КИМа не утекло, но и немножко изменилась структура экзамена.

Если мы говорим про вступительный экзамен, то все равно вещи, связанные с качественной оценкой «егэшника», не поддаются полному контролю. Человек принес хороший сертификат, но каким образом он его в своем регионе получил?

Никита Белоголовцев: С точки зрения литературы, я не вижу принципиальной разницы, заставляем мы людей выбирать правильный ответ в тесте или заставляем воспроизводить канонизированную логическую цепочку в сочинении.

Павел Пряников: Вот еще о чем нужно говорить: выходит ли из стен школы человек знающий и понимающий методологию знаний, способный решать разные задачи. Все знают насколько тяжело ученику адаптироваться на первом курсе ВУЗа, насколько там другие критерии образования — человек вынужден сразу перескакивать через какую-то большую ступень. И эта проблема адаптации продолжает существовать, а ЕГЭ еще увеличивает разрыв.

Дети-мигранты — что нужно сделать для их интеграции в систему образования

Пряников: Вы чувствуете, что назрела проблема адаптировать детей мигрантов к школе уже на дошкольном уровне?

Абелюк: В старших классах у нас всегда были дети мигрантов, но проблем уже не было — с возрастом дети обычно осваивают русский язык и хорошо адаптируются. Кроме того, к нам обычно приходят дети, которые хотят учиться, и никаких проблем на почве ксенофобии у нас не было. А вот в начальной школе, безусловно, теперь придется прилагать серьезные усилия. Раньше у нас не было младших классов — они появились только теперь, когда к нам присоединили другую школу, и наш директор сразу же отметила, что теперь нам срочно нужна подготовительная школа по русскому языку. Есть кое-какие программы, наработки в этой сфере, я знаю некоторых людей, которые создавали на общественных началах первую бесплатную школу для детей мигрантов в Москве — это преподаватель РГГУ Ольга Розенблюм и Ольга Николаенко.

Пряников: Но проблема ведь не только в языке, но и в адаптации таких детей к нашему обществу в целом, особенно у детей из мусульманских семей. К принятому в России отношению к девочкам, старшим и так далее.

Чугунов: В старших классах я работал с такими детьми. Если они дети мигрантов — это совсем не значит, что они глупые или плохие. Зачастую эти дети даже более мотивированы и лучше понимают, что надо учиться, получать образование и профессию, чтобы потом заработать на кусок хлеба. Могу рассказать на примере пятиклассника: в начале года я ему поставил «жидкую-жидкую» тройку, а к концу у него была по истории уже твердая четверка. Этот ученик был на слуху у всего педагогического коллектива школы — все учителя отмечали, что он делает ощутимые успехи. Думаю, его ждет хорошее, светлое будущее. Но тут все зависит от родителей — хотят ли они сами помогать своему ребенку, готовить его к этому самому «светлому будущему». У тех, кто сохраняет свою культурную идентичность, в том числе и религию, уважение к старшему поколению, учителям как раз остается. Они не относятся к учителю как к обслуживающему персоналу.

Гулин: Я бы уточнил, что это должен быть учитель-мужчина, который способен поговорить с ребенком по-мужски. Учителям-женщинам в этом плане сложнее. Когда мой старший ребенок ходил в детский сад, в его группе был другой ребенок, плохо понимающий по-русски. Воспитатели долго не знали что делать, но потом вызвали его родителей и попросили их дома разговаривать на русском языке. Буквально за пару-тройку месяцев ситуация изменилась в лучшую сторону. Но бывают и иные примеры, когда люди сохраняют свою идентичность. Это их выбор, это вполне нормально, но таким детям труднее.

Белоголовцев: Ты начинаешь выбирать школу для ребенка исходя исключительно из соображений родительской любви, но на середине процесса понимаешь, что встаешь на опасную грань, когда сталкиваешься с проблемой бытового национализма в его максимально плохой форме.

Абелюк: Это действительно серьезная проблема, здесь нужна целая армия психологов. Недавно я разговаривала с матерью, которая была на родительском собрании, где обсуждалась эта тема — она пришла домой в тяжелом состоянии, так как побывала на самой настоящей войне между родителями.